Знакомство табор зуева лидия

Богемный Bazar "Пробуждение" 8 и 9 апреля | ВКонтакте

по мере знакомства с его сотрудниками перестал казать ся «страшным» и был в Питере), и далее уже всем табором мы взяли на правление на Ленинград. В Москве .. От границы до Минска с Божьей и Сереги Зуева по мощью мы сильевича Лидия, когда ей представили «некоего госпо дина», едва. учительница Лидия Васильевна Маштега показала мне копии нескольких .. звідти 26 вересня р. œ до табору смерті —Освенцім“, проте за км від м. .. Загін Зуєва мав діяти на території сучасного Запорізького району і м . борьбе. Организационные шаги началась с первого же дня знакомства. Ответ: Никакого знакомства с американскими солдатами и офицерами я не .. этапом через города Гродно, Лида в х числах августа 41 г. прибыл в г. [] репатриированного Зуева Николая Ивановича. Табор (Чехия). [ ].

Вот Гордон Крэг договорился до того, что живых людей в театре нужно заменить марионетками. Ну, когда заменят, пусть ими командует режиссер, дергая их за ниточки. Но пока играем мы, живые актеры! Я и как зритель иду в театр смотреть Ермолову, Лешковскую, Давыдова… Дело режиссера помочь актеру незаметно для зрителя.

Предположим, я играю сцену с Еленой Константиновной или Александрой Александровной, с Яковлевым, с Садовской… нам не нужен или почти не нужен режиссер. Заметив мою недоверчивую улыбку, он сказал: Согласитесь и скажете мне об. Завтра у вас репетиция на сцене с партнерами. До спектакля я хотел бы еще раз встретиться с вами здесь. А сейчас позвольте вас познакомить с Марией Николаевной, она просит вас выпить с нами чаю. Мария Николаевна Сумбатова сразу понравилась мне своей скромностью, приветливостью, простотой.

Когда—то, в ранней молодости она пробовала стать актрисой, но быстро разочаровалась в своих способностях и целиком посвятила себя своему замечательному мужу.

У Сумбатовых—Южиных царила мирная, несколько старомодная домовитость; мне кажется, что нельзя было и пожелать лучшей обстановки для работы и отдыха такого человека, как Южин. Александр Иванович был удивительно добрый, мягкий, обходительный человек со всеми своими подчиненными. Нигде я не встречала в театрах такой настоящей демократии, какая царила в Малом театре при Южине и исчезла вместе с.

Костюмеры, гардеробщики, капельдинеры, рабочие сцены его искренне любили, считали его своим заступником и старшим другом. Южин иногда останавливал их, иной раз просто не замечал этого обращения. А между тем это титулование действовало на нервы некоторым новым, не в меру ретивым сотрудникам театра, и об этом сообщалось в различные инстанции в разных анонимных, а иногда и подписанных доносах. Южин был так прост и доступен в общении с людьми, что обычно принимал по всем делам театра в своей артистической уборной, куда входили запросто, как к своему товарищу, и известные и начинающие актеры.

Для этого требовалось именно то сочетание ума, чувства собственного достоинства, простоты и человечности, каким обладал Южин. В следующий свой приезд в Палашевский переулок я встретилась в прихожей с очень странным человеком — сморщенным, маленьким, на костылях, но с проницательным и острым взглядом, который заставлял усомниться — кто, собственно, этот полукарлик: Горничная помогала ему раздеться, как маленькому ребенку, сняла пальто старательно и осторожно, галоши, развязала кашне.

Я слышала о болезни Кони, но не представляла себе, читая его книги, что их автор такой беспомощный инвалид. Это один из выдающихся людей нашего времени и мой настоящий друг.

Советские актеры театра

Не хочу подробно говорить здесь о своем дебюте. Может быть, в другом месте я расскажу о всех тревогах и радостях, надеждах и недоверии к своим силам, которые рождали в моей душе самые противоречивые чувства. Репетировали мы на сцене Малого театра при тогдашних транспортных средствах ездить в филиал на Таганку было нелегко, и дирекция без крайней необходимости не устраивала репетиций в филиалепроходили лишь отрывки, в которых я была занята.

Только генеральная репетиция в гриме и костюмах была назначена в филиале, поразившем меня своей маленькой, примитивно оборудованной сценой и полным отсутствием комфорта за кулисами. Я пыталась сосредоточиться, но новые лица, новые впечатления отвлекали. Заходили под разными предлогами и свободные от спектакля актрисы, знакомились со мной, то украдкой, то с откровенным любопытством рассматривали. Вероятно, выбор этой роли для дебюта был правильно подсказан Южиным: После спектакля Южин пришел ко мне за кулисы и сказал: Я и не сомневался в успехе.

Между прочим, мой давний знакомый, артист Малого театра Иван Николаевич Худолеев, один из популярных героев немого кино, стоя за кулисами, посмотрев на ожидавших выхода А. Гоголеву и меня все мы в восточных шароварахсказал своим обычным спокойно—фатоватым тоном: Тут на меня нашел приступ смеха, того неудержимого, нервного смеха, который может оказаться гибельным на сцене. Это замечание слышал кроме меня С. Головин, и вот мы все трое тряслись от смеха перед самым моим выходом в таком ответственном для меня спектакле.

Наконец я взяла себя в руки и успокоилась. На следующий день в конторе я оформила все полагающиеся документы и сделалась членом труппы Малого театра. Вскоре на Ноевскую дачу, где мы тогда почти постоянно жили, Анатолий Васильевич и я пригласили гостей, в их числе Александра Ивановича. Была чудесная золотая осень… Воробьевы теперь Ленинские горы утопали в багряно—желтых листьях старых кленов.

На высоком берегу Москвы—реки стоял большой белый ампирный дом, принадлежавший когда—то богачу Мамонову; в последние годы перед революцией его купил коммерсант Ноев, владелец лучших цветочных магазинов и оранжерей Москвы; там же была часть его оранжерейно—парникового хозяйства. Через дорогу, на месте нынешнего университета тогда была деревушка, в начале ее расположилась пивная Корнеева и Горшанова, а над калитками почти всех садиков, окружавших бревенчатые избы, красовались грубо намалеванные вывески: В садиках под деревьями стояли деревянные столики и некое подобие беседок; там подавали кипящие самовары, яичницы и.

В это время в Москве открылась первая Всесоюзная сельскохозяйственная выставка, и Ноевскую дачу приспособили для приема иностранных гостей. После закрытия выставки кроме нас на Ноевской даче в нижнем этаже жили некоторые ответственные работники. В бельэтаже находились парадные комнаты — столовые, залы, гостиные.

Вот там—то и был устроен вечер по поводу моего успешного дебюта. Гостей было немного — человек двадцать. Из присутствовавших мне в этот вечер больше всех запомнился Южин. За столом его единогласно выбрали тамадой, и он с блеском провел эту роль. С некоторыми из присутствующих Южин встретился впервые, он тихонько спрашивал у меня, своей соседки, как зовут того или другого и чем он занимается, а потом произносил в его честь речь так, словно знал его много лет и внимательно изучал его жизненный путь.

Позднее я узнала, что именно этим качеством должен обладать настоящий грузинский тамада. Заместителем тамады был оригинальный, талантливый художник Георгий Богданович Якулов — армянин по национальности, востоковед по образованию.

Он тоже достойно представлял Закавказье за нашим столом, когда Южин, чтобы отдохнуть, передавал ему свои полномочия. Особенно остроумные тосты произносил Южин за присутствующих женщин — без восточной пышности и слащавости, полные тонкой наблюдательности и несколько старомодной галантности.

А в конце ужина, когда по кавказскому обычаю полагается пить за здоровье тамады, слово взял Анатолий Васильевич и с таким темпераментом и яркой образностью говорил о Южине, что остается только пожалеть об отсутствии на этом вечере стенографистки. Успех этой речи, пожалуй, затмил красноречие Южина. Он был так польщен и растроган, что со слезами на глазах обнял хозяина дома. Потом мы танцевали… К моему удивлению, Александр Иванович тоже принял участие в танцах.

Он ловко вальсировал — сказывалась старая школа, но после нескольких туров он принужден был усесться в кресло и передохнуть — сердце давало о себе знать. Как—то Анатолий Васильевич вместе со мной был в гостях у Триваса, архитектора—художника, разносторонне способного человека впоследствии он сделался кинорежиссером во Франции. Незадолго перед этим он переехал из Ленинграда в Москву и получил квартиру в Кисловском переулке.

В этой квартире было очень мало мебели, хозяева были еще молодые, неоперившиеся новоселы, но недостаток вещей и обстановки Тривас восполнил своей живописью. Особенно мне нравилась кухня. Несколько настоящих сковородок и кастрюль стыдливо прятались в шкафу, а на стенах красовалось нарисованное Тривасом все великолепие кухни Гаргантюа: На двух стенах в виде фресок были изображены пулярки, окорока, связка колбас, спаржа, омары… очевидно, гастрономические мечты начинающего, необеспеченного художника.

В других комнатах висели полотна с изображением каких—то полулюдей—получудовищ — гофманиада в красках, быть может, навеянная Гойей. На Анатолия Васильевича этот своеобразный интерьер произвел впечатление, и он тут же на листке блокнота набросал восьмистишье — посвященный встрече у Триваса экспромт, который я, увы, не сохранила. На Ноевской даче среди шуток, тостов, смеха Южин нашел момент, чтобы серьезно поговорить с Анатолием Васильевичем.

Я несколько раз видел его в Камерном театре. Он отличный актер и, главное, актер, не изломанный Таировым. Немирович знает его по Художественному театру и очень хвалит. Нам нужны новые режиссеры. Я хочу пригласить Константина Владимировича к себе, и мы, я уверен, договоримся с. Главную женскую роль мы предоставляем Гоголевой и Наталье Александровне. Хотелось бы осуществить этот спектакль в нынешнем сезоне. Анатолий Васильевич пригласил Эггерта принять участие в продолжении этого разговора.

У Эггерта оказался почти законченный план постановки, которым он в общих чертах поделился с Южиным. В качестве художника Эггерт горячо рекомендовал Виктора Триваса, который тут же энергично включился в беседу. Таким образом, пока я занимала гостей, решалась существенно важная для меня судьба спектакля. Но об этом я узнала через несколько часов, со слов Анатолия Васильевича.

Эггерт сказал, что ему будет трудно режиссировать и одному играть центральную роль. Нужно назначить исполнителя роли Шемета, с которым Эггерт будет играть в очередь. На эту роль обсуждались кандидатуры М. Ленина, и Анатолий Васильевич и Южин остановились на Ленине. Ленин, ученик и любимец А. Ленского, коренной артист Малого театра, в и годах уходил из Малого в Показательный театр и затем один сезон играл у Корша.

Тогда такие случаи совместительства бывали довольно. Уже светало, когда мы усадили Южина и Эггерта в машину. Прощаясь, Александр Иванович с чем—то меня поздравлял, намекал на какие—то заманчивые перспективы, но отказывался объяснить точнее, повторяя со смехом: Я пока ничего не скажу.

Спасибо вам за чудесный вечер. Давно не было у меня такого настроения. Действительно, когда я вспоминаю подобные праздничные встречи с выдающимися, яркими людьми, а их было немало в моей жизни, мне кажется, что этот вечер на Ноевской даче был одним из самых лучших, самых красивых и по внешней обстановке, и по содержательности разговоров, и по общему настроению.

Он навсегда остался в моей памяти. Занавес был опущен, но на огромной сцене хватило места и для художественного состава театра и для воспитанников школы. Мне кажется, что Анатолий Васильевич редко читал с таким воодушевлением, как в этот день.

Вообще Луначарский был необыкновенно талантливым чтецом и своих собственных и чужих произведений. В его манере было все, что полагается чтецу—профессионалу — сильный, гибкий голос, темперамент, чувство стиля, но было еще нечто, редко доступное чтецам—профессионалам.

Анатолию Васильевичу удавались все роли без исключения. Смирновой, замечательно игравшей эту роль, очень помогли, по ее собственному признанию, интонации авторского чтения. Анатолий Васильевич умел едва уловимыми нюансами передавать иностранные акценты: Неподражаемо читал Анатолий Васильевич роль пастора Виттенбаха; чувствовалось, что этот ученый немец—лингвист, старательно выговаривая каждое слово, мысленно переводит свою речь с немецкого.

А заздравный тост старого шляхтича, пана Цекупского! Шамин, играя эту роль, так же удачно повторял интонации, услышанные им в чтении Луначарского. Все присутствующие дружно аплодировали автору. Конца не было похвалам, восторженным высказываниям. Александр Иванович, сидевший во время чтения в первом ряду, горячо пожал руку автора, он был оживлен и полон надежд. На чтении присутствовал также художник М. Вербов, который сделал очень похожую зарисовку Анатолия Васильевича.

Этот рисунок был репродуцирован на программах вечера по случаю пятидесятилетия Луначарского в году. Даже Южин, когда речь зашла о распределении ролей, сказал: Мне показалось, что И. Платон ходил насупленный и мрачный.

Впоследствии он мне не раз говорил, что, если бы эту постановку поручили ему, он сделал бы не спектакль, а конфету. Может быть, и хорошо, что не сделал! Рыбников бесподобно играл там роль Шемета, и весь спектакль, поставленный в строго реалистической манере, имел большой успех. Наш спектакль в несколько условной постановке К.

Эггерта не сходил со сцены много лет, а начиная с года он параллельно с основной сценой шел и в филиале, к сожалению, из—за небольшой и плохо оснащенной площадки, без восьмой картины — сцены свадьбы. Эггерт, художник — В. Тривас, композитор — В. Ленин, пастор — С. Днепров, Бредис — В. Ольховский, Юлька — Е. Розенель, Мария — Н. Полякова, Вижа — Е. Переслени, старая графиня — Н. Найденова, Аполлон Зуев — В. Бриллиантов, Туська — Н. Рафалян, молодой цыган — Н. В восьмой картине, в большой массовой сцене свадьбы, в кульминационный момент, по замыслу режиссера и художника, сверху, с колосников, освещенные отсветами факелов появляются страшные маски, символизирующие жестокие страсти, зверские инстинкты, первобытные атавистические чувства, скрытые под светской оболочкой графа Шемета.

Эти маски были поручены скульптору Иннокентию Жукову, который был в необычайной моде в начале века. Шлуглейт тепло поздравил меня с удачным дебютом, даже преподнес мне ангорского котенка, но заявил, что у меня есть обязательства по отношению к его театру, от которых он не собирается меня освобождать. Конечно, я понимаю, что для вас важно работать в Малом театре — ведь мне известно, как любит Малый театр Анатолий Васильевич.

  • В этот день ушли из жизни
  • Луначарский и Южин
  • Знамя труда №46 от 25 ноября.

Но что поделаешь — Малый театр особенно дорог Анатолию Васильевичу, а вы, конечно, считаетесь с его мнением. Я и не требую. Таким образом, в этом сезоне вам придется совмещать работу в двух театрах. В этом нет ничего противозаконного: Договоритесь с Южиным, я надеюсь, он пойдет вам навстречу. Смущенная, взволнованная, я отправилась к Южину.

Я боялась не столько отказа, сколько упреков или иронии. Но Южин отнесся к моей просьбе удивительно мило и легко. Пусть Шлуглейт считается с нами. Календарь репертуара у нас составляется на месяц. А затем мы требуем, чтоб перед вашей фамилией в их афишах стояло — артистка Малого театра. Я надеюсь, Мориц Миронович не будет возражать. И я, грешный, выступал так: Нет, от вас я этого не требую. Вот сыграла Пашенная мадам Сан—Жен у Корша — нас от этого не убыло.

Ну, знаете, я не такой уж prude 1вроде нашей Александры Александровны, но меня эта пьеса, признаюсь, шокировала. Я вообще сторонник максимального ослабления цензурного вмешательства в репертуар. Но здесь вето реперткома было бы уместно. А поиграть у Корша в течение этого сезона вам будет полезно. Там Климов, Радин, Леонтьев, Топорков, Кригер, Блюменталь—Тамарина, Мартынова, теперь из Киева к ним перешел Кузнецов, говорят, очень одаренный человек; все они талантливые артисты, играют в реалистической манере, без фокусничанья и кривлянья, как у Мейерхольда.

Они вас не собьют с пути здорового реалистического театра. В том же году и в последующие Анатолий Васильевич вместе со мной не раз бывал у Южина.

Ему так же, как и мне, нравилась атмосфера этого дома: Даже такие мелочи, как мирно ворчащий самовар, из которого М. Вся мебель, ковры, книги, сервизы были приобретены давно, вероятно, задолго до войны, и сохранялись в том же виде и на тех же местах благодаря домовитости и заботам Марии Николаевны. Сам Южин никогда не отказывался от участия в концертах или выездных спектаклях — во—первых, потому, что сцена была его жизнью, а во—вторых, потому, что в семье всегда были нужны деньги.

С Сумбатовыми жила сестра Александра Ивановича, Екатерина Ивановна, милая, кроткая женщина с правильным, уже увядшим лицом, и ее дочь, племянница Александра Ивановича, Мария Александровна Богуславская, Муся, прелестная девушка, умная, образованная. Александр Иванович любил ее, как дочь, и для нее собирал у себя дома молодежь. Для нее и для этой молодежи… Он не раз говорил, что считает очень важным, чтобы артисты перестали себя чувствовать отщепенцами, париями в обществе, что надо изживать остатки черт Шмаги, Робинзона и Незнамова.

Неизменно мы видели там доктора Напалкова, которого Южин даже поселил в своей квартире. Я ходила по комнатам Южина, как по залам театрального музея: И все с надписями — по—французски, по—немецки, по—итальянски… А снимки русских актеров: Александр Иванович много и успешно гастролировал и в крупнейших русских городах и за рубежом — в Чехии, на Балканах… Эта коллекция сделала бы честь любому театральному музею.

Во всей большой квартире Южиных ни одной картины, ни одной гравюры, даже рисунка — стены обильно украшены коврами и фотографиями. Меня это удивляло, и я как—то спросила Южина об. Меня это настолько удивило, что позднее я поделилась своим недоумением с Анатолием Васильевичем. У князя, очевидно.

Можно поверить, что кто—то не понимает, не ценит живописи. Ну, как бывают люди, лишенные музыкального слуха и не ценящие музыки. Но Южин сделал из этого непризнания своего рода кредо — он принципиально, страстно отрицает значение живописи, особенно место художника в театре.

Мне кажется, что у него эта черта появилась в противовес чрезмерному увлечению живописью, искусством декоратора, которое царило, когда во главе императорских театров стоял Теляковский. Александр Иванович отводит декоратору чисто служебное место, самую скромную роль в создании спектакля.

Тут его не переубедишь. Как видишь, он в добрых отношениях с Теляковским и просил меня помочь: Южин нехотя согласился, чтобы Константина Федоровича Юона привлекли к работе в Малом театре, согласился скрепя сердце, хотя находился с Юоном в наилучших отношениях. Спектакль имел большой успех; Луначарский сказал об этом Южину, подчеркнув значение декоратора, тот поморщился: Однажды он взял с камина чудесную фотографию Элеоноры Дузе: Такой я видел ее на сцене, ведь она никогда не гримировалась, такой встречал в обществе, где она изредка показывалась.

Эта карточка будит у меня ряд воспоминаний о большой трагической актрисе… Вообразите, что вместо этой фотографии у меня был бы портрет Дузе, написанный кубистом, дадаистом или… как они там еще называются. Фотография фиксирует куски жизни; я считаю, что в нашей профессии очень важно запечатлеть такие преходящие явления, как внешний облик актера в его репертуаре.

Турчанинова — Керубино, вот Яблочкина — соблазнительница Василиса Мелентьева, вот несравненная Федотова в этой же роли. Александр Иванович переменил тему разговора. Все же я несколько раз возвращалась к этой теме, так непонятно было мне, что этот большой артист, талантливый драматург начисто отрицает значение живописи в театре. Но ему это казалось лишним. Был в театре свой присяжный декоратор, умевший нарисовать павильоны богатые и бедные, кулисы в виде деревьев и живописные задники — это вполне устраивало Южина как актера и зрителя.

Это — падение театра. Как—то у Сумбатовых зашел разговор о прошлом, о первых годах Александра Ивановича на профессиональной сцене. Она с большим юмором рассказывала, как вскоре после их свадьбы Александр Иванович в одиннадцатом часу вечера ушел в Английский клуб, предупредив, что скоро вернется: Часа через три она начала волноваться, не случилось ли с ее мужем чего дурного — переехал экипаж, ограбили, ранили, убили.

Она не спала и плакала всю ночь. К утру вернулся сияющий Александр Иванович, присел на ее постель и стал вытаскивать из всех карманов пачки денег — в бумажнике уже не было места — и раскладывать эти деньги на подушке. Ты хотела английский столовый сервиз — вот тебе сервиз, и. Но постепенно все сгладилось: Я много раз читала и перечитывала эту вещь. Вам не кажется, что ее можно прекрасно инсценировать?

Какие были бы роли! Считаю его романы надуманными, патологическими, калечащими души. Пусть Художественный театр занимается инсценировками романов Достоевского. Это противоречит всему духу и строю нашего театра.

Инсценировка — это насилие над автором и над природой театра. Мы часто спорили об этом с Владимиром Ивановичем, мы вообще с ним постоянно спорим, и, разумеется, каждый из нас остается при своих убеждениях. Это сложное порождение социального строя, у нас еще нет иммунитета к болезни Достоевским. Писать о недавнем прошлом мне не хочется, у меня написано много пьес из жизни русской интеллигенции до года.

А современная жизнь еще не устоялась, еще трудно схватить образы людей, типичных для наших дней, их мысли и чувства. Анатолий Васильевич, любивший Италию, работавший над историей ее культуры, охотно поддержал этот разговор.

А я все продолжала мысленно спорить и удивляться, как же Южин, не признающий живописи, пишет драму об одном из величайших художников, Рафаэле, и его натурщице Форнарине? Но спросить об этом не решалась. Князя Мышкина играл И. Блюменталь—Тамарин, Настасью Филипповну — Люминарская, которая мечтала попасть в Малый театр и поэтому уговорила Южина посмотреть ее в роли Настасьи Филипповны, и он, со свойственной ему любезностью, пришел смотреть пьесу, к которой, согласно его недавним высказываниям, должен был бы относиться отрицательно.

Спектакль был очень неровным — наряду с прекрасными актерами были и очень слабые, чувствовалось отсутствие режиссера, спешка. Все шло более или менее гладко, на три с плюсом, но вот в сцене на квартире Гани Иволгина врывается в комнату Парфен Рогожин со своей пьяной ватагой.

В этой сцене Рогожин — Блюменталь—Тамарин достиг такой высоты актерского перевоплощения, захватывающего темперамента, неудержимого буйства поглотившей его страсти, что по залу пробежал как бы электрический ток. Южин схватил меня за руку, губы у него дрожали, на глазах были слезы: Нужно сказать, что исполнитель роли Рогожина — Блюменталь некоторое время служил в Малом театре. Своей недисциплинированностью и дерзкими выходками он нажил себе в труппе множество врагов.

Лешковская отказалась репетировать с ним из—за того, что от него постоянно пахло водкой. Блюменталя вызвали в контору и сделали ему строгое внушение, на которое он ответил: Дирекция императорских театров в конце концов уволила Блюменталя, а Южин порвал с ним знакомство; они даже не раскланивались при встречах.

Но на этом спектакле, где сверкнул талант Блюменталя, Южин забыл всю свою личную неприязнь к нему и отрицательное отношение к Достоевскому. Нелюбимый писатель, непризнаваемая Южиным инсценировка, одиозный для него исполнитель, а Южин трепетал от восторга и не мог удержаться от слез. Очевидно, воздействие таланта было для него сильнее всех предубеждений и личных обид. Таков был Южин с его оригинальными, своеобразными взглядами и вкусами, непосредственный, предельно честный во.

Я уже говорила, что Южин возглавлял московский союз драматургов, постоянно споривший и конкурировавший с петроградским союзом. Жалобам на вызывающее поведение петроградцев не было конца. Наркомпросом было подготовлено решение: Когда Анатолий Васильевич сказал об этом Южину, он не сомневался, что Южин обрадуется такому радикальному разрешению всех конфликтов.

Но оказалось, что Южин нашел намерение ликвидировать петроградский союз слишком суровым и несправедливым и горячо отстаивал право питерцев иметь свой собственный союз драматургов.

Он отнесся к этому до такой степени нервно, что заявил о своем немедленном уходе из московского союза, если принудительно ликвидируют петроградский. На Анатолия Васильевича произвела большое впечатление такая объективность и чувство справедливости.

Отчасти благодаря энергичному заступничеству Южина петроградский союз просуществовал самостоятельно еще несколько лет, а потом сделался отделением московского. На одну из первых читок пришел Южин и, слушая беседу Эггерта с актерами, одобрительно кивал головой. Роль Шемета репетировал М. Ленин; Эггерт решил вступить в спектакль позднее и сначала отдаться целиком работе постановщика.

На генеральной репетиции его без конца вызывали, в основном женщины из той породы зрительниц, что ждут у подъездов модных теноров. На Южина этот успех актера во второстепенной роли Кассия произвел скорее неприятное впечатление; он сурово поговорил с Эггертом после премьеры, отбросив обычную для него любезность: Но это был дешевый успех у истеричных девиц. Ваших товарищей — Садовского, Остужева, Ленина — вызывали меньше, чем вас, хотя у них более выигрышные роли и они более зрелые мастера, чем.

Не делайте из сегодняшнего успеха поспешных выводов. Надо любить театр, а не себя в театре. Когда Эггерт попробовал что—то возразить, Южин перебил его: Ну почему вы сделали себя в роли Кассия таким красавцем? Вам хотелось появиться как можно эффектнее, в тоге, на котурнах, и вы отбросили шекспировский образ Кассия, сурового пожилого человека. Конечно, Платон, как режиссер, должен был поправить вас, но вы же сами режиссер и культурный человек.

Не гонитесь за успехом у баб! Мне передал этот разговор К. Эггерт, и сам Южин, несколько смягчив выражения, рассказал об этом Анатолию Васильевичу в моем присутствии, прибавив: Но он еще зеленый, ему нужно строгое руководство. Я был резок с ним, но как педагог. Ведь чего доброго, после этих дамских восторгов он мог бы вообразить, что он лучше Саши Остужева — Антония или Прова — Брута. Эггерт вполне разумно отнесся к замечаниям Южина и, по—видимому, извлек для себя полезный урок.

На репетициях Эггерт хорошо работал с актерами, и они охотно выполняли его режиссерские указания. Особенно много времени и внимания уделял он исполнителю главной роли — Шемета — Ленину. Чувствовалось, что Эггерт, предполагая сам играть Шемета, много думал над этой ролью и четко представил себе образ графа. Позднее, когда я ближе узнала М. Ленина, я оценила то доверие, которое он оказал Эггерту, так как обычно Ленин больше других актеров противился режиссерскому деспотизму.

Шемет сделался лучшей ролью в репертуаре Ленина. Турчанинова, Гоголева, Ольховский, Днепров, Смирнова прислушивались к каждому совету и требованию режиссера. Курочкин написал очень живую, яркую, подлинно театральную музыку: Зато многих разочаровал Тривас: Эпоха совершенно точно обозначена у Луначарского: Между тем костюмы совершенно не соответствовали моде того времени, они были эклектичны, разностильны.

Юльке — розовый, Марии — белый, тетушке Довгелло — лиловый, гувернантке — зеленый. Розовые волосы Юльки и белые Марии были к лицу исполнительницам и не шокировали, но лиловые и зеленые?! Южин, посмотрев первую репетицию в декорациях и костюмах, пришел в ужас. Особенно его возмутил вид гувернантки: Сидя в партере во время сцены у пани Довгелло, он только хмыкал и покачивал головой.

Может быть, я отстал, но, по—моему, это блажь. Старшее поколение Малого театра в целом хорошо отнеслось к Эггерту: Правда, Пров Садовский, очень способный рисовальщик—карикатурист, сделал сатирический рисунок: Рисунок ходил по рукам и имел успех. Когда сцену заполнял цыганский табор и смуглые люди в ярких лохмотьях сваливались откуда—то сверху, как ураган, становилось жутко. Они переломают себе ноги!

Но девушки бесстрашно падали, с темпераментом отплясывали цыганский танец и краковяк, поставленные В. Рябцевым, и никто ничего себе не сломал и не ушиб. Маски скульптора Иннокентия Жукова, сами по себе очень интересные, как—то недостаточно доходили до зрителей. Они, правда, усиливали оттенок жути, смятения в сцене разнузданных плясок, мечущихся огней факелов в руках у егерей, криков сумасшедшей графини, но постановщик, художник и сам Жуков рассчитывали на больший эффект.

Спектакль прошел с огромным успехом. Южин был очень доволен приемом публики, многочисленными вызовами, овацией, устроенной Луначарскому. В финале восьмой картины Шемет уносит свою невесту Юльку на руках; Южин за кулисами принял меня из рук Ленина и обнял за плечи: Он как будто даже примирился с зелеными волосами гувернантки. Заканчивался мой первый сезон в Малом театре. Я начал тут одну вещь, но не думаю, что доведу до ума. Либо растеряю интерес, либо станет не до писаний. Вы говорите, смысл, -- он безошибочно вытащил из шкафа небольшую книгу в желтом кожаном переплете.

Ять внимательно просмотрел книгу, но не понял хода клингенмайеровской мысли и честно признался в. А пока и не спрашивайте никого. Лучше вообще не показывайте кому попало. В этот миг снова зазвонил дверной колокольчик, и в дверях возникла тощая долговязая фигура в башлыке.

Этого посетителя Ять, сколько можно было разобрать в полумраке, не. Не стану приводить вам аргументов, прошу только еще раз взвесить Вы всегда можете забрать, если передумаете.

Вот, -- гость порылся в карманах и извлек небольшой круглый предмет, завернутый в газету; Ять пригляделся -- это был эсеровский листок "Знамя труда", газетенка гнусней некуда.

Клингенмайер бережно, как драгоценность, принял сверток и, не поблагодарив, не заплатив, направился обратно к Ятю. Колокольчик жалобно тенькнул ему вслед. Он осторожно развернул круглый предмет, и в руках его оказался стеклянный шар с домиком и снежным бураном внутри. Клингенмайер несколько раз встряхнул игрушку, и бумажный снег взвился над крышей домика, а потом снова устлал ее и бархатную зеленую лужайку.

Славная вещица, но ничего особенного -- такие продавались накануне Нового года в каждом игрушечном магазине. Клингенмайер рассматривал шар задумчиво, с видом истинного знатока.

Да что ж поделаешь, вольному воля. Он поместил шар на верхнюю полку шкафа с талисманами, из кармана халата извлек карандаш и сделал запись в старой конторской книге, лежавшей на той же верхней полке. Ять видел эту книгу впервые.

Да, да, это я вам дарю. Возьмите, и никаких денег, все равно она стоит больше, чем у вас. Если, конечно, это не тайна, не раритет Пойдемте, попьем чаю, там и отсыплю. Они прошли в заднюю комнатку, где проходили собрания. Клингенмайер поставил на спиртовку небольшой медный чайник, в котором заваривал свои травы, отравы, отвары, -- отпер шкатулку и вынул из нее бумажный пакетик.

Впрочем, праздник есть праздник. Я вам все это вручу с открыткой. Ять впервые удостаивался послания от Клингенмайера. Антиквар присел к столу, обмакнул вставочку и задумался. Лицо его было меланхолично и мечтательно.

Наконец он решительно начертал несколько слов, подул и протянул Ятю открытку -- немецкую, рождественскую, с маленькими пятнистыми оленятами, умильно заглядывавшими в окно идиллического домика. Храни его и не давай в обиду другому виду". Подпись была витиевата и размашиста, почерк округл, но изящен. Ниже с немецким педантизмом проставлена была дата.

С этой даты и начался для Ятя отсчет главных пяти месяцев в его жизни. Вероятно, и впрямь существует всечеловеческий беспроволочный телеграф, потому что с утра в его квартиру на Зелениной потянулись посетители -- люди по большей части совершенно ненужные. Больше всего это было похоже на отдание последнего долга Разумеется, с утра Ять, как и бессознательно валившие к нему гости, ни о чем таком не подозревал.

Кого не хотелось видеть, так это Трифонова.

В этот день родились - актрисы - январь - Кино-Театр.РУ

Вообще хотелось сочинять, впервые за несколько недель пришел настрой, -- вдобавок накануне Ять вымылся, что в последний месяц никак не удавалось. Ритуал мытья был теперь тяжел, сложен, заниматься им надлежало с раннего утра, на свежую голову. Чистый, довольный, с непросохшими еще волосами, закутавшись в оба халата, сел он к столу -- и тут скрежетнул звонок; чертыхаясь, Ять пошел к двери. Теперь ничего не проходит. Недостаток жиров, недостаток жиров. Сколько можно, сижу один, как сыч, вот-вот с ума сойду.

А у вас потеплее, потеплее. Ну, подумал Ять, ежели у меня потеплее, то у него и впрямь хуже некуда. Тем более что его непрестанная, забалтывающаяся скороговорка выдавала привычку к долгому одиночеству, к разговорам с самим собой -- бессмысленным, только бы нарушить давящее молчание пустой квартиры и не забыть людскую речь.

Жена ушла от Трифонова три года назад, брак был недолог -- и двух лет не прожила хохлацкая красавица с угрюмым, сосредоточенным на себе профессором, которого вечно мучили навязчивые страхи и апокалипсические предчувствия. Ять ее не осуждал -- у нее были огромные, прелестные карие глаза, грудной голос, и никто больше нее не жалел покидаемого мужа; Трифонов, кстати, и не удерживал.

Уехала она к давнему поклоннику в Киев, Трифонов умолил Ятя пойти на вокзал вместе с ним, проводить Ять долго отнекивался, не желая участвовать в чужой драме, да и к чему в таких делах свидетели? Наталья Александровна уезжала почти без вещей, долго прижимала голову Трифонова к груди, называла его "доню" и улыбалась сквозь слезы.

Он держался молодцом, только все взглядывал на часы; когда осталось пять минут, вдруг засопел, беспокойно задвигался и тоже расплакался.

И, не дожидаясь, пока поезд тронется, потянул Ятя за рукав и пошел вдоль поезда назад, в здание вокзала. Как тронется -- не выдержу, пусть уж без.

Идемте, голубчик, водочки выпьем В вокзальном буфете Трифонов приободрился, лихо пил водку, говорил даже о каком-то новом браке, который возможен, вполне возможен, -- но отъезд жены запустил в нем механизм саморазрушения: В последнее время он был одержим страхом, что его профессия лингвиста никому больше не нужна, что за ним скоро придут и поволокут на общественные работы. Такое уже бывало в истории -- приходили варвары и упраздняли весь уклад сложной, разветвленной жизни, которую веками строили до.

Он давно привык не особенно церемониться с Трифоновым тот пугался, если к нему были внимательны: Равнодушие Ятя его успокаивало: Что я умею, кроме этого никому не нужного дела?!

А как я могу? Я, тысяча извинений, газы пускаю. Ять хотел было ответить, что в таком случае он незаменим был бы на фронте, но убоялся ранить трифоновскую пухлую душу. Что у меня не хватит духу плюнуть в рожу этим гуннам. Так и буду таскать, повизгивая под ударами Вы столько раз хотели похудеть, сразу и похудеете. Но каковы мне будут эти два года?

Утром вставать пораньше -- и снежком, снежком Ятю душно стало с этим человеком. Дело было не только в тошноватом запашке Трифонова, заглушавшемся отчасти одеколоном, не только в его полноте, вытеснявшей из комнаты воздух, -- но и в неуклонной сосредоточенности на одном. Ять сам знал, что когда-нибудь придут и все возьмут; потом придут к тем, кто придет. Но на этот случай было два выхода, давно придуманных в предчувствии неизбежного краха: Он знал людей, крепких, как старые дубы, и рушившихся в одночасье.

Чтобы не лишиться сразу всего, надо было что-то отдавать ежедневно и к неизбежной развязке подойти возможно более легким. Был и второй выход, пугавший все меньше: Отказ -- вот правда, другой не придумано. Трифонову трудно было понять.

Знаете же вы откуда-то, что сроки близко. Вот купите гирю, похудеете, выучитесь тасканию тяжестей -- тут-то и конец. С человеком делается только то, к чему он бессознательно стремится. Не успел он запереть за Трифоновым и вернуться к столу, как снова тренькнул звонок и за дверью раздался нетерпеливый голос Стрелкина: Да впустите же скорей, холод адский! Стрелкин, румяный и возбужденный, принес Ятю весть о декрете, об отмене ятей и еров, а стало быть, и об его упразднении, -- и побежал дальше: Он искренне полагал, что читателей "Речи" этот вопрос живо интересует.

Следом пришли еще человек пять, и со всеми надо было говорить о карточках, дровах и новой грамоте, так что в одиночестве Ять смог остаться только к семи вечера. Стемнело, жечь керосин не хотелось. Он лежал на кровати, курил и. Одинокое окно горело напротив: Прежде совсем не переносил одиночества, а теперь притерпелся.

Видимо, это и означало очередную реинкарнацию: Ощущать себя несуществующим было ему не внове. Все последнее время, когда знакомые суетливо выспрашивали у него, что лучше делать со сбережениями, он с радостью понимал, что и сбережений-то у него почти нет и неоткуда было взять.

Исчезни он и в самом деле вслед за своей литерой, материальных следов его существования осталось бы до смешного. Были три книжки мелких рассказов, пять сотен газетных да две сотни журнальных статей, брошюра об охранке, пять-шесть дипломов после побед на конкурсах "Нивы" и "Нови"; несколько фотографий, на которых он всегда выходил затененным или стоял сбоку, -- единственный крупный портрет, заказанный для третьей книжки, оказался до того неудачен, что он отказался от него вовсе.

Если и удавалось проследить в его судьбе отчетливо звучащий мотив, это с самого начала была тема отсутствия или бегства, словно Бог специально устроил дырку в людском монолите, чтобы подглядывать сквозь. И только этот взгляд, который Ять чувствовал иногда на себе -- сквозь себя, -- давал ему ощущение смысла. Ведь нельзя же было считать смыслом то занятие, с помощью которого он и сам не думал спасти душу, -- сочинительство, памфлеты о думских глупостях, критику Единственной определенной чертой, которую Ять за собой знал с гимназических лет, была ненависть к сознающей себя правоте, умение распознать ложь за добротной банальностью, самомнение -- за самопожертвованием.

Но ведь и эта способность, которую он одно время искренне в себе ненавидел, обозначалась только в чужом присутствии. Втайне он завидовал великим и безвкусным созидателям миров. Если бы Господь, творя мир, заботился о достоверности, вкусе и соразмерности, он едва ли пошел бы дальше прилизанного пустого пейзажа с парой облетевших кустов: Может быть, страсть к избыткам и проистекала от вечного сознания своей недостаточности -- а потому он всегда любовался стихиями, бурями и неуправляемыми особями вроде Буркина.

Разве не от сосущей внутренней пустоты были все его загулы, хождения на медведя, странствия по югу России с цыганами? Никаким любопытством нельзя было объяснить его игру в харьковском театре, полет на аэроплане, службу подручным в одесской фотографии вернувшись, показывал у себя целую выставку -- обыватели со страшными застывшими рожами, еврейские семилетние вундеркинды, с необъяснимой, еще до всякой судьбы, тоской в глазах, -- ни одного человеческого лица, и Буркин словно радовался, демонстрируя все это: Ять впервые тогда усомнился в его доброте.

Пустота сосала всех, без нее и писать не стоило. Люди с внутренним содержанием шли в бомбисты. Изначальный порок был и в его развитии -- очень рано он пришел к тому, к чему другие продираются годами. Мореплаватель отправляется в долгое странствие, попадает в бури, увязает в живых хищных водорослях, чудом спасает судно из льдов, сходится с кровожадными дикарями, до поры не замечая их людоедства, -- и, проплыв вокруг света, возвращается в исходную точку, в порт, в дом, где за три года его отсутствия все осталось оскорбительно неизменным; и там, в этой точке, стоит печальный всезнайка, которому с самого начала известно, что всякий, начавший путь отсюда, вернется.

Так сам он мыслил свою неспособность к обольщениям и об этом написал рассказ, удостоившийся одобрения Грэма с неизменным постскриптумом: Но свои льды и тигры Ятя не утешали -- он привык считать себя и свою участь тайно ущербными. Пусть он с рождения знал, что дружелюбные дикари на самом деле людоеды, а изумрудная и синяя глубь таит в себе тысячи жадных щупалец, хищных ртов и глаз, иерархию всеобщего поедания, -- но мореплаватель знал обольщения и потому был богаче; пусть он пришел в исходную точку -- но ведь смысл путешествия никак не в его цели.

Всякий круг замыкается, но тот, кто описал круг, -- видел больше, чем тот, кто стоял на месте. Был бы он приличный человек, подписывался бы Добро или Веди. Испугался он -- и то ненадолго -- только пятого января, когда все тот же Стрелкин ворвался к нему с новостью об упразднении всей старой орфографии.

День был для Ятя неприсутственный он относил колонку по вторникам, обзоры сдавал по четвергами можно было до вечера писать, а часам к восьми отправиться в карточный клуб на Английской набережной; закрыть его грозились давно, но руки не доходили. Стрелкин в доказательство без которого поверить ему было решительно невозможно прихватил первый в новом году номер "Правды".

Публикация декрета сопровождалась небольшой статьей Чарнолуского, разъяснявшего, что отмена орфографии есть мера сугубо временная, служащая для преодоления барьера между грамотными и неграмотными жителями России. После того, как ученые-марксисты разработают новые, подлинно демократические орфографические правила, правописательная норма будет восстановлена. Чарнолуский писал также, что употребление старых орфографических правил, не говоря уж о ятях и ерах, будет трактоваться как монархическая пропаганда.

Юмор положения заключался в том, что статью народного комиссара тиснули без единой правки: Начинать -- так с нуля. По крайней мере, не зря называются радикалами. По совести вам скажу: Почему "не убий" -- могу понять, "не укради" -- тоже, а вот почему бледный бес через ять пишется -- никак в толк не возьму. Витте сажал по три ошибки в строке, а ничего, справлялся. У меня было тайное соображение, что соблюдение орфографических законов как-то связано с уважением нравственных, -- но это так же наивно, как полагать, будто человек законопослушный всегда становится образцом морали.

Я столько знал отъявленных мерзавцев, никогда и ни в чем не преступивших закон В общем, думал я, думал -- и пришел только к одному: Что вот, мол, готов человек к послушанию: Он сажает, сажает, а потом и не выдержал: А святой отец ему: Орфография -- явление религиозное, вроде соблюдения поста, но в нашей с вами штатской жизни.

Бессмысленное послушание, которое я сам на себя наложил. Так что люди, пишущие грамотно, это в некотором смысле кроткие люди Знаете, почему я в конце концов не против этой отмены орфографий в государственном плане?

Пусть это станет совсем уж добровольным делом. Хорош только тот гнет, который я сам на себя взвалил. Ведь они и религию упразднили, и этим сделали ей большое одолжение. Во всей Европе вера в упадке, а у нас она станет пламенной, пойдет в катакомбы Все лучше, чем гимназические молебны. Хорошо бы эти марксисты подольше не разрабатывали свои новые правила, потому что я ведь знаю, чего они наработают.

Но я-то про другое. Это сколько же учителей останется без работы? Вам, Ять, хорошо рассуждать, а я учительский сын И ваше Общество словесников, как я понимаю, тоже теперь должно распуститься -- профессуру пошлют лед колоть, не.

Об этом я и не подумал, садовая голова Слова Стрелкина подтверждали его худшие опасения насчет себя: Он человек настолько пустой, что сроду не учитывает последствий. Я ведь знаю его. Ять подошел к книжной полке. Он издал в девятом году пьеску, что-то из французской королевской жизни. Я вел тогда книжный отдел у Григорьева.

Ну, и написал -- подает, мол, надежды, все-таки лучше пьесы писать, чем прокламации Вы не поверите, до чего он был польщен. Прислал рукопись еще одного своего шедевра, а после амнистии тринадцатого года лично посетил. Переписка у нас была нерегулярная, а встреча вышла теплая: Все говорил, что на Капри мог спасти судьбу России, а ему не дали и кружок разгромили.

И с большевиками помирился, кстати. Никаких прочных эмоций, он бы и кровному врагу через месяц простил. Говорят, всех принимает, а с вами еще и дружен Он теперь шишкой заделался. Народный комиссар всего образования, можете вообразить? Ведь их теперь, как монахов, выгонят на работы! Ладно, что вы сами живете анахоретом, -- но ведь там люди, у них дети, в конце концов!

Пусть бы дал им работу пристойную или хоть охранную грамоту: У вас же там в Обществе сплошь филологи, вы сами рассказывали. Если бы у меня была возможность попасть к министру и доброе личное знакомство И ведь знаю, что бесполезно Но если вы не продолбите мне голову окончательно, я потом сам себя загрызу. Если бы не визит к Чарнолускому, ничего бы, может, и не. Только такой пустой, прозрачный человек, как он, мог сгодиться на роль проводника неведомой воли.

Чарнолуский сидел теперь в Смольном. Ничего страннее нельзя было придумать. Восстанавливая в уме долгий пеший путь с Петроградской стороны, Ять задним числом придумывал бесконечные спасительные отвлечения: На всем его пути были раскиданы невидимые препятствия. Самый явный знак -- он его даже заметил, но не захотел учесть, -- был дан почти сразу по выходе из дома, на углу Большого проспекта: Все трое визгливо хихикали в унисон.

Как и все, что делали темные, это было особенно, не по-людски мерзко: В самом ее визге, в непрестанном тонком хихиканье прятался ужас. Ей хотелось и сбежать, и попробовать. Темные, когда Ять проходил мимо, уставились на него, оскалившись в одинаковых ухмылках. Все трое проводили Ятя взглядами в глазах девки мелькнула на миг надежда и мольба, -- но, как и всегда бывает в безнадежных ситуациях, все они, включая Ятя, знали, что он не вмешается; да и кого это спасло бы?

Поняв, что он пройдет мимо, девка принялась хихикать еще громче, а двое темных, замершие было, вернулись к своему занятию. Тут-то и можно было остановиться и помешать неизбежному -- не ради девки, в конце концов, а ради отмены губительного визита. Но нет, он тащился себе через мосты, не встречая никого из знакомых, оскальзывался день был серый, оттепельный, вязкийно упрямо продвигался к цели.

В те первые месяцы охрана Смольного была поставлена из рук вон худо. Только предельной усталостью всех и вся можно было объяснить то, что никто не попытался проникнуть туда с целью убийства или переворота.

Два смеющихся матроса стояли у входной арки; Ять сказал, что ему назначено, и назвал магическую фамилию. То ли вид его был слишком непрезентабелен, то ли подействовало магическое слово "назначено", -- тогда вообще сильно действовали слова, -- но он и тут прошел беспрепятственно, не будучи ни о чем спрошен.

У Чарнолуского, при огромном кабинете в третьем этаже, была теперь своя приемная, секретарша с ремингтоном, стенографистка -- Ятя еще умиляло поначалу, как, не в силах обзавестись никакими преимуществами власти, все они спешили заполучить ее невинные атрибуты. Преимуществ негде было взять -- ели то же, что и все, одевались Бог знает во что, неделями не меняли белья, -- но к их услугам были голодные девочки-ремингтонщицы и множество огромных пустых помещений.

Позже, когда поток просителей стал увеличиваться с каждым днем, ибо упрочилась репутация Чарнолуского как главного либерала, он стал принимать и дома, где также завел секретаршу и стенографистку, потому что мысль для новой речи могла осенить его в любое время. Приемная была пуста, только блеклая девушка в розовой вязаной кофте сидела в углу за огромным, отчего-то бильярдным столом -- обычных столов такого размера, видимо, не нашлось.

Из одной лузы торчала кипа свернутых в тугие трубки бумаг, в другой, болтался стакан со вставками и карандашами. Дверь снова открылась, и девушка посторонилась, пропуская Ятя. Чарнолуский ходил по огромному голому кабинету, не прерывая диктовки.

В руке у него был полупустой стакан черного остывшего чаю, -- и по мере его опустошения диктующий делал все более резкие жесты, не боясь уже расплескать драгоценный стимулятор, носивший, однако, характер скорее символический. Марксист-декадент был символистом во. Власти он предпочитал символы власти, действиям -- образы действий, и теперь он пребывал в образе революционного трибуна, не спавшего третью ночь и диктующего сотое, уже вполне бесполезное воззвание.

Внизу пальба, вот-вот ворвутся, последние из вернейших едва сдерживают натиск правительственных войск. Народ, вчера еще боготворивший вождя, сегодня предал всех, изменчивый, как фортуна. Продиктовать последние строки -- уже не для этих свиней, но для истории. Однако образ немедленно развеялся: Чарнолуский сделал несколько мелких, жадных глотков, вытер усы и на миг остановился, глядя в пол.

Вид у него стал добродушный и несколько хомяковатый. Впрочем, он тут же поставил стакан, левую руку сунул в карман френчика, правую вытянул вперед и опять забегал, продолжая: Все они душили умирающего, толпясь, как страшные призраки, в полумраке его спальни.

Тщетно поднимал он руки, пытаясь заслониться от. Тщетно воздевал, как красное знамя, свой пропитанный кровью платок.

Сострадания не было ниоткуда. Сегодня, из нашего великого времени, мы смотрим на него, распростертого в бессилии, и кричим ему во весь голос: Луазон, слышишь ли ты нас?

Но нет, он не слышит. Он умирает двадцать пятого сентября года, один, покинутый всеми, не дожив и до сорока трех лет. И черная камарилья попов, приспешников и любовниц кровавого короля танцует менуэт на его могиле.

Чарнолуский поглядел в пол, собираясь с мыслями. Ять вообразил себе камарилью попов, танцующую менуэт с королевскими любовницами, и тоже потупился, чтобы комиссар ненароком не увидел его улыбки. Грешным делом, он понятия не имел о Луазоне. Чарнолуский поднял голову, собираясь продолжить, -- и тут взгляд его упал на Ятя впрочем, весьма возможно, что он заметил его сразу, но не спешил прерывать картинную, приносящую наслаждение диктовку.

Протянув к Ятю обе руки, он разлетелся к нему через весь необъятный кабинет, ласково назвал по имени-отчеству и потащил к столу, около которого стояли два изящных кресла, обитых голубым бархатом. Кресла явно были местные, смольнинские. Тут же появилась секретарша. Свой брат литератор всегда разберется, за кем будущее.

Да, гримасы, да, перехлесты. Но ведь стихия, стихия! Ять рассеянно кивал, прикидывая, как подступиться к теме. И представьте, я ведь свое дело листал. Буквально все отслежено, вплоть до подарков детям: Да разве ради одного этого, чтобы все мы увидели змеиный клубок, -- не стоило опрокинуть всю махину? Сколько гнили, сколько трухи разом!

И ведь многие-то полагали, что здание простоит еще века. Я сам Чарнолуский понизил голос, даром что в кабинете их было двоея сам не допускал и мысли, что так скоро и бесповоротно. Теперь-то ясно, что и не могло не удаться, но тогда Хорошо, что культурные работники придут к. Я в вас и не сомневался.

Дела довольно, вам по горло хватит Я по поводу декрета об орфографии, вчерашнего Я -- это первый декрет, от двадцать третьего.

Но коллеги и ухом вести не хотят -- что прикажете делать? Ну, тут, может быть, и перехлест. Годика на два, на три, пока не выработаются новые нормы. Просто чтобы крестьянство на первых порах не боялось излагать свои мысли. Мы ведь нуждаемся в сведениях с мест, а люди полуграмотные робеют взять перо в руки.

Очевидно, по мнению Чарнолуского, отмена орфографической нормы долженствовала внушить многомиллионному крестьянству тягу к перу: Ять представил стройные ряды крестьян, сидящих отчего-то среди заснеженных полей и старательно царапающих донесения в Смольный. Я к тому, что, может быть, устройство на службу Конечно, всем дело найдется. Вы ведь словесников имеете в виду? Они как раз не будут обижены: Я вообще думаю, что на время огромный отряд ученых-гуманитариев останется без работы. И если бы приискать им занятие Зачем же делать из них наших врагов?

Мы пришли вовсе не за тем, чтобы облегчить жизнь пролетариату за счет уничтожения остальных классов. Вы-то не можете не видеть, что интеллигенция бедствовала от Романовых много больше, чем народ. Я имею в виду -- не количественно больше, но она имела возможность сознавать Мы взяли власть для всех, а не для одного класса! И конечно, интеллигенции всегда найдется. Чем заниматься мертвой наукой, охранять бездушную норму Свободное сообщество интеллигентов, занятых свободной наукой.

Все были в свободных, роскошно ниспадающих одеждах, несколько несообразных с климатом, но и климат будущего представлялся ему эллинским, словно только гнет самодержавия и подмораживал страну. Коллективное творчество, синтез жанров! Небывалая в истории форма художнического сообщества, петербургский Монмартр!

Какой же вы умница, что с этим ко мне пришли. Далее Чарнолуский заговорил о возвращении слову "гимнасиум" его исконного смысла, о создании лицеев, подобных пушкинскому, но уже для городской бедноты ведь только нищета не давала пролетарским детям достигнуть культурных высот -- но теперь Ять вообразил того же Хмелева или даже полную ему противоположность, маленького горбатого Фельдмана, -- нянчащимися с пролетарскими детьми: Он широко улыбнулся, и Чарнолуский принял это за знак одобрения.

Ремеслам, -- предположил. Ведь все они -- фундаментально образованные люди, а у рабочих неутолимая жажда знаний. Прежде он так и не знал, с какого конца подступиться к просвещению, -- теперь же все вставало на свои места. Профессура будет на него молиться. Вы верно поступили, обратившись ко. Есть на примете превосходный дворец, он пустует который год. Это дикое совпадение Ять потом вспоминал как знак судьбы: Ять любил прогуливаться на Елагином острове и всегда любовался скромным изяществом его очертаний.

Теперь так не строили: Упадок в сочетании с пышностью рождал ассоциацию с древним болотом, в котором гнили толстые стебли колонн и мясистые листья крыш. Елагин дворец, пусть в запустении, выглядел куда жизнеспособнее. Тут бы ему испугаться того, что его мысли совпали с комиссарскими, -- но вместо того, чтобы испугать, это совпадение обрадовало.

Господи, чего он не дал бы, чтобы вернуть ту минуту, -- полжизни, всю жизнь! Но ведь там запущено Нет, мы дадим людей, мы за двое суток приведем здание в жилой вид. Дворец, принадлежащий императорской фамилии, заселяется тружениками петроградской профессуры! Новая власть отняла у них мертвое дело и дала живое! Я договорюсь, это наши оценят, -- будут дрова, паек, все подвезем. Это я решу, -- он придвинул к себе стопу бумаги и принялся быстро писать, величественным жестом велев Ятю оставаться в кресле.

Ять попросил позволения закурить и с наслаждением зажег папиросу.